Дрессировка охотничьих собак :: Дрессировка и модификация поведения

От издательства

Книжка В.Л. Дурова в первый раз вышла в свет в 1933 году. В то время в СССР промысловой охоте уделялось много внимания как одной из важных отраслей хозяйства, поставляющей популяции мясо, шкуры и меха.

Сегодня, естественно, промысловая добыча одичавших животных и птиц утрачивает свое значение, но все большее развитие получает любительская охота. А верная любительская охота – это, сначала, охота с отлично натасканными собаками. Она просит научного освещения дрессировки охотничье-промысловых собак. Вот что писало в собственном предисловии к первому изданию Всесоюзное кооперативное объединенное издательство, выпустившее эту книжку:

« …В. Л. Дуров не случаем взял на себя инициативу передать охотничьим массам собственный наиболее чем полустолетний опыт практической дрессировки животных и свои теоретические исследования вопросцев зоопсихологии. Работы в данной области В. Л. Дурова – известного ученого-»самоучки» нашей страны – имеют признанное научное значение.

Книжка В. Л. Дурова «Научная дрессировка промыслово-охотничьих собак», будучи по собственному содержанию шире, ежели ее заглавие, обхватывает три важных вопросца.

Во-1-х, в ней дается обоснование зоорефлекоологии и зоопсихологии.

Во-2-х, в ней указываются практические пути научной дрессировки охотничье-промысловых собак.

В-3-х, В. Л. Дуров, исходя из собственных научных и практических исследований, … ставит перед охотничьей общественностью задачку использования для охоты всех видов собак, также и задачку выработки новейших пород…

В. Л. Дуров, как он сам отмечает в собственной книжке, не претендует на раскрытие в данный период всех вопросцев зоорефлексологии и зоопсихологии. В данной области ведутся исследования по почти всем фронтам научными институтами …, в том числе известным институтом академика И. П. Павлова, и всякие новейшие открытия на этом пути, непременно, будут подвергать проверке предшествующие выводы».

Нужно увидеть, что призыв создателя большее внимание уделять результативности собаки на охоте, ежели эстетике ее работы, не увлекаться кровным собаководством, применять в качестве охотничьих – беспородных собак, был в духе тех пор, в духе тех задач, которые ставило перед охотничьей общественностью управление страны, остро ощущающей нехватку товаров питания.

Это, конечно, ошибка, спровоцированная, сначала, отношением власть имущих к охоте в те годы, их рвением утвердить «социалистическую» охоту как одну из отраслей народного хозяйства.

Современному охотнику краса стойки пойнтера, гулкий глас его гончей, стремительный бег борзой еще важнее взятой дичи. Охота в наши дни не может не обязана быть инвентарем добычи мяса либо шкурок – ее сущность совсем в другом.

От создателя

Должен собственной работе предпослать несколько слов.

Я полностью уверен в том, что искушённый читатель отыщет в данной книжке много недосказанного либо изложенного с недостаточной полнотой. Скажу в свое оправдание, что писать мне приходилось в обстановке напряженной публичной, научной и цирковой работы, которая отбирает практически весь, как досадно бы это не звучало, таковой маленький трудовой день.

Не считая этого, я был связан чрезвычайно маленьким сроком и ограниченным количеством печатных листов. Не было способности как надо развернуть некие положения, применять весь имеющийся у меня экспериментаторский материал. Но я не оставляю надежды сделать это в дальнейшем, потому что тема о приспособлении домашних и одичавших животных к нуждам нашего великого строительства – моя древняя, возлюбленная, что именуется, выношенная тема. И я к ней надеюсь возвратиться еще не один раз.

В заключение считаю своим долгом принести благодарность Ученому совету при Зоопсихологической лаборатории Главнауки Наркомпроса РСФСР в лице академика А. В. Леонтовича, доктора Г. А. Кожевникова, доктора В. В. Бунака, инженера Б. Кажинского, В. Л. Блюменау и ученого секретаря И. А. Лев за то, что они согласились прочитать мою рукопись и внести в нее некие исправления научного нрава, также полагаю нужным указать на то, что книжка моя составлялась при конкретном участии писателя Ник. Вержбицкого, который много посодействовал мне, при моей загруженности, в смысле подбора материалов и литературного дизайна.

Дрессировка охотничьей собаки – на новейшую дорогу

Очень активным спутником охотника является собака, которая с древних времен была адаптирована человеком для служебной роли при отыскании зверька чутьем и для преследования его, также как охранник.

Промысловый охотник-одиночка, предоставленный себе, пользуется устарелыми орудиями охоты, сам себе копит опыт, а, имея около себя такового неподменного и ценного ассистента, как собака, не имеет способности применять ее драгоценные свойства полностью.

Борясь за овладение техникой охотничьего дела, пора и к охотничьей собаке подойти серьезнее, пользуясь крайними достижениями науки, изучить все характеристики этого животного с тем, чтоб быстрее сделать его еще больше полезным, еще больше адаптированным к бессчетным и различным нуждам промысловой охоты.

Разве не способно внушить тревогу такое, к примеру, признание, которое мы читаем в № l2 (41) журнальчика «Собаководство» (1931 г.), создателем которого является знаток охотничьего дела А. Кульбин:

«Многие ли из наших собак прошли и проходят курс полевой дрессировки и натаски в таком объеме, чтоб обладатели собак расслабленно ставили их на испытательную станцию, будучи уверенными, что они смогут проявить все заложенные в их свойства? Мы не ошибемся, ежели скажем, что в лучшем случае только 50% хозяев собак сумеет и сможет отдать собственному питомцу домашнюю дрессировку (общее послушание), другие 50% не сумеют этого сделать частью за недочетом времени, частью по неопытности. Отдать же собаке полевую дрессировку, а тем паче полевую натаску и тренировку сумеет менее 20–25% хозяев собак. В огромных городках вокруг охотников возникают лица, выполняющие за их эту задачку, и таковым образом создался у нас целый кадр натасчиков и их учеников… Но во почти всех товариществах, где мы имеем рассадники кровных собак, совсем не имеется грамотных натасчиков, а в лучшем случае есть кустари, коверкающие кровный молодняк в стремлении сделать из их «ковырялок»… Результаты мы пожинаем каждую осень, когда из 130–150 отданных в натаску собак верно натасканных мы получаем 20, много 30 собак, другие же ворачиваются полными неучами».

Мои бессчетные наблюдения над животными вообщем и над собаками а именно в течение наиболее полустолетия дают мне некое основание критически отнестись к тем способам дрессировки охотничьих собак, которые преподаются в выпускаемых до ближайшего времени книжках, тем паче, что эти способы не вяжутся с теми достижениями науки в данной области, которыми мы имеем возможность воспользоваться на данный момент.

Я говорю о открытиях, изготовленных за крайнее десятилетие в области исследования психологии животного и человека. Поточнее, я хочет приостановить внимание читателя на той интереснейшей области, которая касается исследования психофизиологических действий, узнаваемых в науке под заглавием рефлексов.

Приступая к изложению, я должен предупредить читателей о том, что я не собираюсь писать обстоятельное практическое управление по дрессировке охотничьих собак. Это – особая задачка, которой я собираюсь заняться раздельно.

В истинной книжке я хочет выложить своя взоры на это дело, делая упор на собственные бессчетные наблюдения и опыты, подвергнутые научному анализу.

Повторяю: наша цель обязана сводиться к тому, чтоб методом всестороннего исследования психики собаки достигнуть наилучшего использования ее природных возможностей для нужд охоты.

Этого мы достигнем лишь в этом случае, ежели отрешимся от целого ряда предрассудков, связанных либо с невежеством либо с барско-феодальным отношением к охоте.

Собака как важная производственная сила на охоте ожидает коренной перемены в подходе к ней, и, ежели это будет достигнуто, тяжело даже представить для себя, в которой большой степени возрастет продуктивность ее работы.

Но пусть не поразмыслит читатель, что я хочет опорочить и начисто отторгнуть весь тот большой практический опыт, который по крохам собирали и копили промысловые охотники всех широт и долгот в течение почти всех веков. Имеющийся проверенный опыт в деле приспособления собаки к нуждам охоты, значимая сумма наблюдений, достижений и усвоенных приемов представляют колоссальную ценность и заслуживают самого внимательного исследования.

Но необходимо держать в голове о том, что этот скопленный опыт и твердо устоявшиеся приемы дрессировки охотничьих собак до этого времени были основаны на одних наружных впечатлениях не являлись результатом осознанного способа у большинства охотников, берущих чутьем и догадкой там, где мы на данный момент имеем возможность распоряжаться во всеоружии науки.

Чтоб от запасов этого практического опыта отсеять все ненадобное, вредною и предрассудочное, нужно кропотливо пересмотреть его, подвергнуть всесторонней критике, а под то полезное, что остается, подвести научную базу.

Лишь таковым методом мы сможем общими усилиями заместо шатких и случайных способов, годных в одном случае и вредных в другом, сделать, единую крепкую систему дрессировки охотничьей собаки, выработать единые способы, основанные не на случайных наблюдениях и догадках, а на получившей уже всеобщее признание научной теории.

Что такое зоорефлексология

Ежели вы желаете на практике познакомиться с принципами зоорефлексологии, данной юный, но открывающей громадные перспективы науки, не упустите варианта посетить в Москве мой уголок, «Уголок В. Л. Дурова», «Фабрику рефлексов», практическую лабораторию по зоопсихологии…

Практическая лаборатория до зоопсихологии (ул. Дурова, бывш. Божедомка, 4) появилась в «Уголке Дурова» в 1919 г., когда Наркомпрос согласился о предложением посодействовать научному оформлению издавна и обширно узнаваемых моих достижений в области дрессировки животных самых различных видов.

Нужно огласить, что еще в юности на меня чрезвычайно мощное воспоминание произвели лекции доктора Сеченова, трактующие о рефлексах мозга. Они дали возможность мне, юному дрессировщику, опереться в собственной работе на научную теорию и вооружили меня очень сильно как профессионала-артиста. Уже тогда, пользуясь на практике способом установления чувственных рефлексов у животных, я оказался посильнее, различное и гибче, чем все мои соперники по цирковой арене. Чтоб сохранить за собой это преимущество, я был должен хранить в тайне все мои заслуги по части дрессировки. Это – полностью понятно (такая природа капиталистической системы, в том числе и тогдашнего театрально-зрелищного дела), но совместно с тем это далековато не содействовало популяризации моих идей и приемов работы.

С того времени Павловым и Бехтеревым, в особенности первым, дело Сеченова, как понятно, очень расширено и лабораторно проработано.

Опосля Октябрьской революции я начал открыто выступать перед цирковой аудиторией с моими популярными лекциями по зоопсихологии, в каких разъяснял свои способы дрессировки и пропагандировал мысль о широчайшем применении их для бессчетных нужд нашего русского страны (дрессировка животных для промысловой охоты, для спасания утопающих, для отыскания людей, находящихся в бесчувственном состоянии и т. п.).

Жизнь показала, что в вопросцах зоопсихологии, в особенности в области дрессировки животных, не последнюю роль удалось сыграть не ученому, а самоучке, цирковому артисту, практику-рефлексологу.

Говорю это только для того, чтоб показать массе охотников и дрессировщиков, что, приступая к исследованию научной дрессировки охотничьих собак на базе рефлексологии, не следует бояться новизны этого дела, его «мудрености» и трудности приемов. Размеренная периодическая работа, терпение, связанное с наблюдательностью, умение подмечать соответствующие повадки, нрав и настроение собаки как объекта исследования и действия, четкое следование установленным принципам рефлексологии, – вот что сначала требуется от новейшего дрессировщика. А результаты будут таковы, что сразу вольют в вас бодрость и желание идти все далее и далее.

Итак, для того, чтоб сделаться неплохим дрессировщиком, нужно ясно и крепко усвоить главные понятия зоорефлексологии.

Вас нежданно укололи иголкой в руку. Вы отдернули ее. Что здесь вышло?

Укол, это – раздражитель. Отдергивание руки есть отражение укола либо, по-научному, рефлекс. («Рефлекс» – по-русски: отражение).

Свет, ветер, дождик, пыль и прочее принуждают вас зажмуривать глаза. Это тоже рефлекс, защитный: опуская веки, вы предохраняете нежную поверхность глаза либо сетчатку от противного раздражения.

Современные ученые пришли к выводу, что физиологический механизм действий и поступков человека и животного сводится к ряду отражений либо рефлексов на наружные и внутренние раздражения. Рефлекс это есть основное нервное действие, а сумма таковых действий и составляет все отношение животного либо человека к окружающей реальности, которое мы смотрим за наших животных.

Какова же внутренняя механика этих рефлексов?

Можно сделать таковой опыт. На ноге у человека в сухожилиях коленной чашечки находятся концы нервишек, соединенных со спинным мозгом. Ежели по этому месту, т. е. по нервишкам, слегка стукнуть молоточком, раздражение тотчас передастся по нервным волокнам в спинной мозг. Отсюда раздражение сообщится другому нерву, который доведет его обратно, до мускулы, разгибающей колено. В итоге вся нога судорожно выпрямится, произойдет рефлекторное сокращение мускулы, разгибающей колено.

Таков в общих чертах нервный механизм рефлексов.

Вот очередной пример обычного либо безусловного рефлекса.

Вы взяли в рот кусок сухого хлеба. Его тяжело жевать и проглатывать. Тогда язык через нервные проводники передает в мозг раздражение от находящейся во рту еды. Оттуда дается нервный сигнал слюнным железам, находящимся в полости рта. Железы начинают выделять нужную для прожевывания слюну.

Нужно огласить, что такие обыкновенные безусловные рефлексы заложены в физиологической структуре животного и человека с самого рождения, получены им по «наследству».

Лишь что показавшийся на свет щенок, испытывая чувство голода, начинает нищать и разыскивать сосок мамы. В момент, когда он добирается до соска, осязательные нервишки на слизистой его губ передают раздражение в мозг. Врожденный рефлекс сосания тотчас же передает отражение мускулам губ, рта и языка, и щенок начинает тянуть молоко.

Обыкновенные безусловные рефлексы монотонны. Иными словами, однообразные раздражители постоянно вызывают одни и те же отражения и деяния.

И, в конце концов, мы лицезреем, что обыкновенные безусловные рефлексы автоматичны, другими словами происходят «сами собой», независимо от желания либо нежелания животного.

Ежели к зрачку собаки поднести близко лампу, зрачок на данный момент же сузится. Уберите лампу в сторону, и зрачок опять расширится. Это тоже безусловный рефлекс, и происходит он совсем без помощи других, кроме воли животного.

Животное, лишенное безусловных рефлексов, не может существовать, так как конкретно они дают ему возможность приспособляться к окружающей обстановке – ходить, прыгать, хватать еду, проглатывать ее, удирать от угрозы, защищаться от нападения, совершать половой акт и т. д.

Не считая обычных безусловных рефлексов, есть сложные безусловные рефлексы, отличающиеся от обычных безусловных рефлексов тем, что они появляются не под влиянием наружных раздражителей, а под влиянием внутренних импульсов – голода, жажды, полового раздражения, заботы о потомстве – и представляют собой длинноватую цепь постепенных и поочередных сложных действий, врожденных, не требующих обучения. Это то, что традиционно именуется «инстинктом».

Есть сложные безусловные рефлексы питания, размножения, защитные, социальные и остальные, которые дают возможность животным бессознательно приспособляться к окружающей среде и организовать ее для собственных нужд. Они все явились в итоге скоплений опыта в течение почти всех 1000-летий методом наслаивания и сцепления простых безусловных рефлексов.

Какой аппарат в организме животного осуществляет сложные безусловные рефлексы?

Наш ученый из школы академика И. П. Павлова доктор Зеленоватый удалял у собаки полушария мозга. После чего собака продолжала делать все деяния, которые мы рассматриваем как сложные безусловные рефлексы: она продолжала двигаться, проглатывать еду, выделять слюну до еды, совершать половой акт и пр.

О чем это говорит? Это уверяет нас в том, что материальная база всех бесчисленных сложных безусловных рефлексов находится не в огромных полушариях, так именуемом переднем мозгу, а в среднем и заднем мозгу, который, в процессе общего био движения от низших к высшим животным, является промежуточною ступенью. Лишь у человека огромные полушария мозга как средоточие высшей психологической деятельности добиваются собственного наивысшего развития.

Иными словами, мы приходим к выводу, что сложные безусловные рефлексы (либо инстинкты) являются относительно простейшими функциями животного, направленными основным образом к приспособлению к окружающей среде и к поддержанию существования и рода.

Чем больше животное приближается по собственному развитию к человеку, тем большее значение приобретает у него передний мозг.

У рыбы передний мозг приметен только как незначимый придаток к иным отделам мозга. У быка он равен по весу 1/750 всего веса тела, у собаки 1/24, у мортышки 1/48 и человека 1/46.

Кора мозга, образующая окрашенную в сероватый цвет поверхность мозга состоит из нервных клеток и является началом центра вбей нервной системы. Роль ее сводится не только лишь и восприятию, да и к анализу воспоминаний и раздражений. Эти части мозга совместно с мозговыми концами зрительного, слухового, вкусового и остальных нервишек, расположенные в коре полушарий огромного мозга, именуются «анализаторами» (термин академика Павлова) и представляют собой нервные клеточки чрезвычайно сложного строения. Концы анализаторов в мозгу, обслуживающие отдельные «органы чувств» (сенсоры), занимают особенные участки коры мозга.

В отличие от среднего, заднего и спинного мозга, передний мозг является нервным механизмом, выполняющим деяния, уже не присущие животному от рождения, a являющиеся в итоге благоприобретенных способностей, т. е. тоже рефлексов, но уже особенных, названных Павловым условными.

На их мы и остановимся на данный момент.

У высших животных и учеловека безусловные рефлексы играют исходя из убеждений задачки данной книжки второстепенную роль, а на первом месте стоят надстроенные над ними рефлексы условные, осуществляемые головным мозгом, являющимся вроде бы аппаратом, анализирующим наружный мир и принимающим сигналы о всех действиях наружного мира.

Русским ученым академиком И. П. Павловым и его исследователями произведены бессчетные опыты, направленные к исследованию данной категории рефлексов. Они не являются у животного врожденными, а возникают у него в итоге опыта, привычки, дрессировки.

Ах так ученый Павлов изучал условные рефлексы на собаках.

Мы уже говорили о том, что раздражение слизистой оболочки рта во время прожевывания еды передается по нервишкам в мозг и оттуда по иным нервным путям к железам, выделяющим слюну. Все это есть врожденный безусловный рефлекс.

Но опыты Павлова проявили, что железы могут выделять слюну и без того, чтоб во рту у животного находилась еда. Собаке давали лишь понюхать кусок мяса, и у нее уже начиналось слюноотделение (безусловный (рефлекс). Тот же процесс происходил позже при одном лишь приближении к собаке служителя, традиционно дающего ей еду.

Потом удалось достигнуть того, чтоб у собака выделялась слюна под действием самых различных раздражителей, работающих на зрение, слух, осязание, чутье.

К примеру, давали собаке еду и в это время зажигали электрическую лампочку либо ударяли в колокольчик определенного тона.

Опосля пары таковых приемов у собаки начинала выделяться слюна уже без еды, а при одном лишь зрительном раздражении от света, либо слуховом – от звона колокольчика. Все это – уже условные рефлексы.

Тут, в механизме нервной деятельности собаки происходил очень непростой и очень принципиальный процесс.

Сначала собака принимала свет лампочки практически сразу с прожевыванием еды. Нервные окончания слизистой оболочки рта раздражались сразу о зрительными нервишками.

Оба эти раздражения как условный рефлекс передавались в мозг, а оттуда сигнализировали железе о необходимости выделять слюну.

Опосля того, как это условное соединение 2-ух раздражителей повторилось пару раз, связь меж ними закрепилась, и в итоге стал действовать на слюнную железу один лишь световой раздражитель.

Вышел условный рефлекс.

При дальнейших опытах удалось на любом врожденном безусловном рефлексе строить огромное количество самых различных и сложных условных рефлексов.

Увлекательный пример появления условного рефлекса у человека приводит ученик академика В. М. Бехтерева доктор А. И. Ющенко.

Одной даме раздражали электрической искрой подошву ноги. Нога вздрагивала и сразу с сиим перед очами дамы вспыхивала электрическая искра. В предстоящем даме пришлось поселиться в комнате окнами на улицу, по которой прогуливались трамваи. И каждый раз, когда она лицезрела над трамвайной дугой вспыхивающую искру, у нее вздрагивала нога.

Предстоящее исследование нашими учеными вопросца о природе условных рефлексов показало, что эти рефлексы появляются не только лишь на почве врожденных безусловных рефлексов, но также и прямо за однородными им условными рефлексами.

К примеру, у собаки вызывали слюнотечение зажиганием лампочки. Позже сразу со световым раздражителем ударяли по какому-нибудь определенному кнопку рояля. Через некое время собака начала выделять слюну уже при одном лишь звуке рояля, но конкретно при той нотке, к которой ее приучили.

Это именуется условным рефлексом второго порядка. Быть может рефлекс третьего, 4-ого порядка и т. д.

Итак, в итоге научной работы академика Павлова и академика Бехтерева мы сейчас знаем, что поведение человека и животного обусловливается появлением условных рефлексов, отвечающих на различные раздражители и конфигурации критерий окружающей нас реальности.

Ко всему этому следует добавить, что чересчур мощные раздражения время от времени не возбуждают, а, напротив, затормаживают рефлексы, не дают им проявляться. Всякий новейший непривычный раздражитель также действует над условный рефлекс, тормозя его проявление.

Потом нужно огласить, что у собаки условные рефлексы с большей быстротой появляются при звуковых и обонятельных раздражителях. Это следует постоянно учесть при дрессировке.

Все опыты, которые ведутся учеными школы И. П. Павлова над установлением у животных (основным образом собаки) условных рефлексов, носят чисто научно-экспериментальный нрав и основаны только на механическом действии на психику животного. При этих опытах ученые данной школы, принципиально стоя на строго объективной точке зрения, целенаправленно выделяют из поля собственного внимания внутренние переживания, а именно эмоции животных, сосредоточивая свои исследования на физиологических моментах, для заслуги в конечном счете общих целей по исследованию психофизиологии живых созданий.

В отличие от этого рода опытов я всю свою жизнь занимался исследованием и приспособлением для нужд дрессировки тех условных рефлексов, которые появляются на фоне эмоции, приятной для животного, имея в виду, что всякое противное чувство может лишь затормозить рефлекс. Способы вызывания обычных условных и сочетательных рефлексов у И. П. Павлова и В. М. Бехтерева, являясь механическими и болевыми, не нужно отражаются на чистоте и точности их, в то время как мой способ, основанный на установлении и использовании рефлексов, сопутствуемых положительными чувствами, не будучи по собственной природе ни механическим, ни болевым, не вызывает этих отрицательных явлений торможения.

Отвергая всякое насилие либо механическое действие, способное вызвать противное чувство, я начинаю дрессировку не сходу, а строю собственный способ дрессировки в последующем порядке: сначала я произвожу:

1) одомашнивание животного (доместикация),

2) обезволивание животного, либо приведение его в полное подчинение дрессировщику.

И лишь после чего я применяю:

3) использование чувствами животного для получения условных рефлексов (чувственных рефлексов В. Л. Дурова).

4) обширное внедрение тех движений и привычек животного, которые свойственны ему по природе.

Постараюсь кратко разъяснить значение каждого из этих шагов дрессировки.

Каждое животное, в том числе и собака, в индивидуальности ежели она из питомника либо со двора, ощущает некий род испуга и настороженности, попадая в руки дрессировщика. Такое состояние ее способно затормозить, задержать проявление и выработку тех либо других рефлексов. Потому, сначала, нужно животное максимально доместицировать. Для этого дрессировщик должен сам подкармливать собаку, играться с ней, ублажать ее, приучивать к обстановке, в какой будет вестись дрессировка.

При всем этом у собаки, меж иным, вырабатываются некие простые условные рефлексы, способные облегчить дальнейшую работу.

Попутно с сиим нужно достигнуть того, чтоб собака всецело подчинилась хозяину-дрессировщику, чтоб крайний, ежели можно так выразиться, захватил в ее очах полнейший и безусловный авторитет. Чем больше авторитет у дрессировщика, тем лучше и скорее пойдет дело с дрессировкой.

Приступая к дрессировке, нужно раз и навсегда отрешиться по суждениям необходимости от каких-то болевых и устрашающих действий на животное вроде хлыста, палки, парфорса, хватания за шиворот, шлепков, окриков. Все обязано быть основано только на действиях, приятных для животного, на прикорме («вкусопоощрение» – по моей терминологии), ласке поглаживанием, на ласковых поощрительных словах.

Таковой способ даст более верные и скорые положительные результаты, в то время как болевые и устрашающие действия лишь принуждают действовать тормозные и оборонительные процессы, мешающие дрессировке.

Совсем избегал насилия, следует обширно, практически повсевременно, воспользоваться при дрессировке прикормкой, «вкусоопощрением», как для установления нужных, намеченных дрессировщиком, условных рефлексов, так и для закрепления естественных и случайных движений собаки, которые покажутся дрессировщику полезными для предстоящей работы.

Вкусопоощрение обязано также служить для укорочения полного торможения либо растормаживания целого ряда случайных либо естественных условных рефлексов по выбору дрессировщика.

Тщательно о этом я поговорю далее.

А пока повторю свое утверждение, основанное на моем наиболее чем полустолетнем опыте, что дрессировка, применяемая на данный момент и основанная на одном механическом действии, не сумеет отдать и сотой толики того, чего же можно достигнуть от собака при помощи планомерного и вдумчивого установления чувственных рефлексов, ибо, как говорит доктор В. П. Сперанский, ученик Бехтерева:

«Без соответственной эмоции мы не мыслим формирования условного рефлекса. Это – нечто обязательное, без чего же нереально образование новейшей рефлекторной дуги, новейшего организованного двигательного комплекса. Мы приучиваемся к хоть какому новенькому для нас движению при неотклонимом участии активирующей его эмоции».

Все это, произнесенное о человеке, в схожей степени может и обязано быть использовано и к работе с собакой.

Итак, приступая к разрешению серьезнейшей трудности, касающейся сотворения новейших кадров промыслово-охотничьих собак, мы должны не только лишь самым широким образом популяризировать способы зоорефлексологии, да и сразу с сиим внедрять в массу охотников и дрессировщиков технику использования чувственных рефлексов для целей дрессировки.

Конкретно с сиим намерением поделиться своим богатым практическим опытом в области таковой техники я и решил проступить к составлению истинной книжки.

Торможение условных рефлексов

Дрессировка собаки постоянно просит известной сосредоточенности как со стороны дрессировщика, так и со стороны дрессируемого животного. Этому обстоятельству следует придавать самое суровое значение.

Такое внутреннее сосредоточение, по В. Бехтереву, состоит «в неизменных оживлениях узнаваемых следов» (былых раздражений в мозгу).

При возможном устранении всех остальных мешающих работе следов и при угнетении всех вообщем наружных реакций у обезволенной собака это сосредоточение, играющее только важную роль в дрессировке, выражается у доместицированного животного еще ярче и полнее, чем у человека, так как воля и задерживающие центры у такового животного наиболее подавлены воспитанием, упражнением, дрессировкой.

Спокойное, сосредоточенное внимание является первым и главнейшим условием при дрессировке собаки, для полного переживания ею чувств, вызванных сигналами, следами, световыми и другими раздражителями.

При ослаблении же внимания ряд сочетательных рефлексов задерживается и время от времени совсем прекращается; цепь условных рефлексов вроде бы обрывается.

Отсюда дрессировщик просто в состоянии сделать надлежащие выводы насчет того, что удачливость в обучении собаки, крепкость и полнота выполняемых ею движений в чрезвычайно значимой степени зависят от того, в которой обстановке делается дрессировка. И собака, и человек должны быть полностью размеренны, и внимание их обязано быть сосредоточено лишь на работе.

Естественно, личные индивидуальности собак и то, в которой степени они обезволены, также играют огромную роль в установлении крепкого контакта меж человеком и животным. Потому и устанавливать условные рефлексы нереально у всех собак идиентично, по шаблону.

Степень сосредоточенного внимания у собак очень различна: у одной сосредоточенность проявляется в хоть какой момент и сохраняется достаточно долго; у иной сосредоточенность вызывается с некими усилиями и сохраняется на короткое время.

Когда вы достигли полной сосредоточенности у собаки, посадив ее впереди себя и заставив слушать лишь себя и следить лишь ваши движения, можно приступать к дрессировке методом установления условных рефлексов и методическим закреплением их теми методами, о которых я говорил выше.

В процессе дрессировки, в процессе установления у собаки условных рефлексов в виде тех либо других движений для вас время от времени может пригодиться, чтоб собака не довела до конца собственного движения, другими словами тормознула на том моменте, который как раз соответствует намеченному вами заданию.

Для этого вы этим же способом вкусопоощрения затормаживаете движение и быстро добиваетесь собственной цели.

Моя овчарка Марс по моему желанию во всякое время начинала аппетитно потягиваться. Потягивание происходило практически постоянно на сто процентов от начала до конца, другими словами туловище собаки сначала подавалось назад, при этом передние лапы напрягались, принимая практически горизонтальное положение, при всем этом голова и шейка опускались к земле, потом туловище с изогнутым вниз позвоночником медлительно двигалось вперед, вытягивались задние ноги и тянулись за туловищем, голова и шейка воспринимали вертикальное положение.

Потом я пожелал искусственным образом поменять либо, точнее, уменьшить это потягивание. Для этого мне довольно было в подходящий момент отдать Марсу лакомство и он, не дотянувшись до конца, превращал медлительный процесс и сосредоточивал все свое внимание на подачке.

Это торможение и в последующий раз, когда я приказывал потянуться, вызывало недотягивание, иными словами, вышло новое движение, которое дрессировщик в собственной практике сумеет применять как ему пригодится.

К примеру, почти все охотники находят особую красоту в стойке, когда собака, остановившись перед самой дичью, застывает с приподнятой передней лапой.

Ясно, что это тоже сеть собственного рода заторможенное движение. Почувствовав дичь перед самым своим носом, собака сходу теряет темп потяжки и, принужденная охотником сходу тормознуть, не кончает движения одной из собственных передних лап, и та повисает в воздухе.

Вообщем, я думаю, что это не имеет сурового практического значения, и я привожу пример только как иллюстрацию.

Совместно с тем я уверен, что у дрессировщика охотничьих собак в работе его встретится много таковых случаев, когда будет нужно затормозить, не довести до конца какое-либо движение собаки.

Тут он также просто достигнет фуррора не при помощи механического действия, насилия, а лишь воспользовавшись вкусопоощрением и применив ласку.

Должен оговориться. Затормозить несложно, но как конкретно затормозить и как оживить торможение в мозгу животного – это, по-моему, в значимой степени зависит от чутья самого дрессировщика.

Можно так затормозить, что и от самого торможения ничего не остается, и сам чувственный рефлекс пропадет.

Много означает, чтоб во время вашего искусственного торможения не возникло какое-либо наружное, стороннее торможение, т. е. нужно, чтоб собака находилась в состоянии размеренной сосредоточенности.

Был, к примеру, вариант, когда пролетавший мимо окна голубь отвлек внимание одной из обезьян, с которой я работал, добиваясь подходящего мне заторможенного деяния. Все дело было испорчено, и пришлось работу начинать поначалу

Читая некие статьи и книжки теоретиков и практиков дрессировки охотничьих собак, невольно обращаешь внимание на то событие, что практически все эти создатели самого дрессировщика ставят в какую-то подчиненную собаке и условиям дрессировки роль.

Некие пишут: «Когда собаке придет желание сделать то-то», либо: «В этот момент собака замирает от волнения и восторга», либо: «У вас не найдется метода вынудить собаку сделать то-то…» и т. д.

Читая эти рассуждения, время от времени перестаешь осознавать, кто же кого дрессирует – человек собаку либо собака человека?

Конкретно отсюда, непременно, вытекают и практикуемые до нынешнего дня первобытные способы дрессировки собак, выражающиеся в механическом действии на животное.

Собака кусает человека, человек, защищаясь, бьет ее палкой. Чтоб собаку выгнать, человек подстегивает ее хлыстом. Собаке необходимо тормознуть – человек привязывает ее на веревку…

А ведь по сути мы знаем, что человек на современной стадии собственного развития как существо соц, наделен той способностью ставить для себя сознательные трудовые цели, которая и различает его от животного.

Эта способность человека осуществлять свою сознательную цель поднимает его на существенно наиболее высшую ступень по сопоставлению с животными.

«Паук,– пишет К. Маркс,– совершает операцию, напоминающую операцию ткача, и пчела постройкой собственных восковых ячеек посрамляет неких людей-архитекторов. Да и самый нехороший конструктор от наилучшей пчелы с самого начала различается тем, что до этого, чем выстроить ячейку из воска, он уже выстроил ее в собственной голове. В конце процесса труда выходит итог, который уже перед началом этого процесса имелся в представлении работника. Он не только лишь изменяет форму того, что дано природой, а в том, что дано природой, он осуществляет в то же время свою сознательную цель».

Вот эту-то «сознательную цель» в приспособлении природы к своим производственным нуждам и должен, меж иным сознательно, преследовать каждый дрессировщик, изменяя сообразно сиим целям поведение собственного исполнителя – собаки.

«Собака вывела человека в люди»,– писал проф. Богданов, разумея то, что при помощи собаки человек от первобытного звероловства поднялся на высшую хозяйственную ступень скотовода и оседлого земледельца. Но выражение это совсем некорректно.

Не «собака вывела человека, в люди», а человек сознательно переработал поведение собаки, превратив ее (беря во внимание природные возможности) из одичавшего зверька в послушного охранника, загонщика скота либо в отыскивателя звериных следов и запахов.

Но пока, как мы лицезреем, человек не пошел в этом направлении далее методов 1-го физического действия на собаку в процессе приспособления ее к своим хозяйственным нуждам.

Меж тем мы знаем, что современная наука утверждает единство физического и психологического в природе поведения животного.

Воздействуя так либо по другому на физическую суть животного, мы не можем забывать и о отражении материальной сути процесса в его психологической сфере.

Совсем недостаточно знать только одно наружное поведение животного. Нужно сразу с сиим учить также и базы его психики. Хотя это и представляет известные трудности, но зато оплачивается сторицей, давая в области дрессировки очень богатые результаты.

Здесь я не могу удержаться от того, чтоб не упомянуть о академике Павлове, который, производя неограниченное количество опытов над собаками, установил в лаборатории за употребление психических определений в применении к собаке штраф для собственных служащих. Но это не воспрепядствовало все таки ему написать в 1914 году:

«Я преклоняюсь перед усилиями мысли старенькых и новейших психологов и я проникнут убеждением, что незапятнанная физиология мозга животных облегчит безмерную богатырскую работу тех, кто посвящал и посвящает себя науке о субъективных состояниях человека».

Думаю, что сторонники того взора, что поведение человека и животного нужно учить лишь в порядке экспериментальной физиологии, никогда не добьются полных результатов, тех результатов, к достижению которых толкает нас жизнь.

Для пояснения моих работ в данной области считаю необходимым привести некие мысли из моей книжки «Дрессировка животных. Сорокалетний опыт». (1924 г.)

Следя и изучая выражение чувств у людей и животных, я увидел последующее: ежедневно люди, разговаривая вместе, сами того не замечая (за собою и за иными), передают и воспринимают однообразные, однородные выражения во время интересующего их разговора.

Эти однородные выражения либо, лучше огласить, однообразные сокращения и конфигурации мускул лица нередко вроде бы застывают на лице и некое время, независимо от перемены темы, либо поточнее огласить, от образов, проносящихся в мозгу слушающего, остаются, вроде бы застывая на пару минут. Потом равномерно сглаживаются и исчезают, либо время от времени перебегают в другое положение, и выходит другое выражение, в зависимости от смысла разговора.

Представления, образы вроде бы отражаются на лице и некое время удерживаются на нем лишь тогда, когда внимание в особенности сосредоточено. Подробности рассказа о убийстве знакомого вызывают выражение кошмара на лице слушающего, и когда рассказчик перебегает к какой-либо мелочи, не имеющей прямого отношения к фактам убийства, слушающий всё-таки не меняет выражения лица. Но вот заговорили о другом, и у него равномерно изменяется выражение лица. Он вроде бы очнулся и уже смотрит за собой и придает собственному лицу другое выражение – деланное, подобающее данному моменту, т. е., по другому говоря, он симулирует.

Итак, анализируя самого себя, я вынужден огласить последующее. Кошмар на лице, отраженный кроме моей воли, есть рефлекс обычный. Чувство и мимика слиты воедино: образ убитого проносится в мозгу с быстротою молнии, я вижу его таковым, каким он был со мной в крайний раз. Образы сменяются, как в калейдоскопе, воспринимаются подробности убийства и тем вроде бы закрепляется положение мускул лица (поднятые брови, полуоткрытый рот и т. д.).

Мимика дает возможность судить о состоянии (душевном) живого существа, объективная психология этого не допускает, но не отрицает полезности для психологии субъективных наблюдений и самоанализа. А. Нечаев утверждает, что неплохим психологом быть может лишь тот, кто умеет отлично следить над самим собою, а В. Бехтерев добавляет: «…и кто умеет отлично воображать», (Б. Бехтерев.– «Объективная психология». 1907 г., стр. 5).

Рассказчик зарождает в моем мозгу новейшие образы, и старенькый след оставшегося воспоминания сглаживается; с ним сглаживаются и приходят в обычное положение мускулы лица. Отсюда подготовительный вывод, что обычным рефлексом (либо безусловным) мы будем считать мимика кошмара (испуга) человека.

0бъективисты говорят, что по наружному поведению и мимическому выражению чувств животного нельзя судить о его внутреннем состоянии (психологическом), т. е. мы не имеем научного права огласить, что на этот момент животное радуется, мучается, расслабленно и т. д.

Я попробую доказать неприятное методом сравнения переживаний человека и животного, исходя из того, что даже объективисты придают огромное значение самонаблюдению и самоанализу.

Перед фотографической съемкой служитель злит мортышку, которая, по-моему, приходит в ярость и огрызается. Я стою рядом с ней и пробую привести себя методом воображения в аналогичное состояние злости. Фотограф фиксирует на пластинке выраженные состояния у нас обоих. Я анализирую себя и нахожу, что на этот момент довел себя силою воображения до состояния настоящей злости, которая наружным образом запечатлелась в моей мимике. А раз наша мимика, как видно из фото, практически до точности схожа, то я считаю себя в праве представить, что мортышка ощущала практически то же самое, что и я принудил себя ощущать. Понятно, перемены в разных эмоциях происходят у нас, людей, не до тонкости идиентично – злость, удовлетворенность, и т. д. у каждого в отдельности, наверняка, протекают по-своему, в зависимости от предшествующих представлений в мозгу и от сцеплений образов и т.д. Но суть одна и та же, а поэтому и выражения, и мимика сходны у всех; даже у неких животных, в индивидуальности тех из их, строение которых доходит да человека, проявляется это сходство мимики. Даже у собаки, строение черепа которой далековато разнится от людского, и у нее мимика и пантомима дают некие сходства. Возьмем, к примеру, оскаливание зубов во время злости, растягивание губ при хохоте, сосредоточенное внимание, сопровождаемое частым особенным поворотом головы, и т.д. «Даже некая мимика,– пишет Дарвин,– у человека, имеет свое атавистическое начало от животных».

Не у всех собак мы лицезреем однообразные выражения чувств. У одних пород некие чувства выражаются в резкой степени, у остальных те же самые чувства выражаются слабее, к примеру, у борзых, британских гладкошерстных и у обычных густопсовых. Из 19 штук, перебывавших у меня в дрессировке, я ни у какой-то из них не замечал таковых соответствующих виляний задом и хвостом, как у французских бульдогов, фокстерьеров либо в индивидуальности у тойтерьеров.

У крайних моих выводков – редкостных миниатюрных тойтерьеров, либо репинчеров, эти движения при выражении радости производились так быстро и учащенно, что даже послужили, мне кажется, предпосылкой к неверному развитию задних ног. Постановка задних ног у миниатюрных тойтерьеров, в индивидуальности у старенькых, резко различалась своею неустойчивостью, вследствие чего же задние ноги отстояли друг от друга шире, чем у юных, с чрезвычайно видными искривлениями.

Потом при выражении особо мощной радости эта порода тойтерьеров, быстро виляя задом, улыбалась, поднимала свои верхние губки и демонстрировала зубы вперемежку с вилянием задом и ухмылкой; прерывисто чихала от веселого волнения (почаще дышала, вследствие чего же раздражала слизистую носа).

У борзых и у почти всех остальных пород этих явлений при проявлении радости я никогда не видал. Хотя выражения радости, горя и остальных эмоций у собак появляются не совершенно идиентично, а в остальных вариантах и совсем не появляются наружу, но все-же общий корень есть у всех животных, не исключая и человека.

Природа выражения чувств во почти всех вариантах схожа. Возьмем хотя бы виляние задом. Я нередко следил, в на балах, как юноша подступал к даме, виляя достаточно приметно своим задом, изгибая позвоночник в различные стороны, при всем этом самодовольная ухмылка игралась на его лице. Эти виляния задом, ежели игралась в это время музыка, большею частью попадали в такт.

Подхалим извивается перед начальством, подлизываясь; бабник извивается перед дамой, стараясь направить на себя ее внимание. А грация движений телом разве не зависит большею частью от развития позвоночника?

Природа этих движений одна у всех позвоночных. Мой дрессированный варан мощным хвостом резко выражал свое настроение, и ежели конец хвоста его двигался в стороны спазматически и неровно, я в этот момент никогда не подпускал к нему моих беленьких мышек.

По движениям хвоста у кошки я знал ее настроение не рисковал пускать ее работать вместе с крысами. По хвосту животных я узнаю почти все душевные переживания, а у бесхвостых – по их движениям задом, по изгибанию позвоночника.

Собака ярче всего выражает свои чувства головой и хвостом. Понаблюдаем незначительно: собака спит, лежит, свернувшись калачиком. Все мускулы ее тела ослаблены. Но вот одно ухо двинулось, немножко поднялись. Ухо – 1-ый проводник из наружного во внутренний мир животного, при закрытых очах. Хвост в собственной базе слабо напрягся, и собака, не меняя позы, поднимает немножко от пола конец хвоста и вновь опускает на пол. Пауза. Уши, поначалу одно, а прямо за, ним и другое, натуживаясь, поднимаются и оборачиваются в вашу сторону. Хвост через несколько секунд начинает шевелиться и уже ясно выраженным движением бьет умеренно до полу; махнул хвост взад и вперед, как половая щетка, и учащенно забился о пол. Собака открыла глаза и поднимает медлительно голову.

Разве во всех движениях хвоста не ощущается целая палитра чувств?

Глаза ваши встретились с очами собаки. Собака медлительно, не спеша, встала. Хвост перестает двигаться, уши напряженно торчал ввысь. Встав на ноги, собака застыла: хвост опускается незначительно ниже спины. Собака, не спуская с вас глаз, опосля недлинной паузы перекашивает голову на сторону, вроде бы желая поставить свои глаза и уши вертикально (выражение сосредоточенного внимания), при этом хвост чуток напрягается и благодаря этому поднимается выше. Пауза… Но вот вы улыбнулись. Мгновенно изменяется выражение у собаки: голова опускается ниже уровня спины, хвост тоже, опускаясь, начинает качаться, как маятник, умеренно из стороны в сторону.

Собака, приложив уши к затылку, подступает к для вас, подставляя голову, вроде бы приглашая вас погладить ее.

В данной недлинной сцене ясно выражается то, что внутренние «душевные» движения сопровождаются игрой позвонков, практически каждого в отдельности, а в общем – всего позвоночного столба, начиная с шейных, грудных и кончая крайним позвонком конечности хвоста. Приблизительно можно нарисовать в виде схемы такое движение и положение позвонков и ушей.

Обласканная собака тотчас же увеличивает движение хвоста в стороны, при этом учащает темп и начинает шевелить спинными позвонками. Повторяю, что палитра позвоночной «музыки», ежели можно так выразиться, по-видимому, неразрывно связана с психологическими переживаниями животного.

Сейчас остается расшифровать каждое мельчайшее движение всего позвоночника, согласовать эти движения с переживаниями, и получится ясная картина выражения чувств у собаки и их определение. Понятно, уши, глаза и остальные части тела, так же, как; и позвоночник, добавляют и дополняют друг дружку. Допытываться происхождения и природы движений животных, доискиваться их исходных проявлений не заходит в мою задачку. Великий естествоиспытатель и ученый Чарльз Дарвин сам признается в несовершенстве собственного труда, даже в оптимальном разъяснении выражений.

Познакомившись с трудом великого ученого, я со почти всем не могу согласиться.

Моя практика и неизменное общение с животными во время установления разных ассоциаций демонстрируют на некорректности, которыми обильно насыщена та часть книжки, которую он озаглавил «О выражении чувств у человека и животных».

Не премину указать на некие из их (глава IV, «Способы выражений у животных», стр. 41): «Кролики и зайцы, к примеру, практически никогда не употребляют собственных голосовых органов, как при сильном страдании, к примеру в тех вариантах, когда раненый заяц достигает охотником либо юный зайчик пойман хорьком».

Мои прирученные зайчики издают клики при обыкновенной драке, которая у их нередко происходит, в индивидуальности в период спаривания. Пользуются своими голосовыми органами зайчики и зайцы при игре и ссоре вместе, издавая особенный тихий гортанный звук сразу с фырканьем, схожим на короткое ворчание. Нередко добавляют к ворчанию стук о землю задней лапой, служащий им как выражение нетерпения либо недовольства и опасности. Крольчата в период обрастания пушком издают писк, так же как и крысы, когда их мама тревожит своим неудобным передвижением в гнезде.

Короткое ворчание у зайцев замечалось мною во время дрессировки в трусообмане. Короткое ворчание зайчиков и зайцев нередко дополнялось стуканьем о пол задней ногой. Это движение нетерпения, смешанное со злостью, я встречаю и доныне у разных животных. При долгом неполучении от меня вкусопоощрения мой верблюд бьет задней либо передней ногой о землю, ясно выражая злость либо нетерпение. Bo-время данное вкусопоощрение тормозило развитие чувства досады и нетерпения и оставляло одни движения ногами, которые благодаря нередкому повторению (зазубриванию) ассоциировались с вкусопоощрением и моими движениями и интонацией моего голоса.

Таковыми же приемами я дрессировал козла, теленка, баранов и т. д. Мой барашек сурово ударял передней ногой поначалу о пол, а позже я подставлял ему музыкальный мех. При повторном вызывании этого движения меньше и слабее выражалось чувство недовольства и под конец совершенно пропадало и заменялось лишь желанием получить вкусопоощрение.

Природа этих нетерпеливых движений для меня полностью ясна, и я не могу согласиться с Ч. Дарвином, который приписывает им иной смысл. Он пишет: «Жвачные – рогатый скот и овцы – замечательны по собственной слабенькой возможности выражать свои чувства и чувствования, исключая, быть может, чувствования боли».

А разве жвачные животные не выражают, как и собаки, наслаждение помахиванием хвоста, трением собственного тела, игрой, символическим призывным мычанием и лизанием рук и т. д.?

Мой козел, когда я заставляю его исполнить требуемое, получает вкусопоощрение и тотчас же выражает ублажение частым движением хвоста. А мой поющий бык, не давал ли он мне материал для установления ассоциаций? Его мычанье в стойле, ассоциированное мною вкусопоощрением, отдало возможность заставлять его петь на арене. А мой осел, кричащий по команде во всякое время, и т. д.?

Почти все животные выражают ясно свои чувства и мимикой, и движениями, и голосовыми связками, и блеском и потускнением собственных глаз. Можно ли вообщем ассоциировать, какие животные больше имеют выразительной мимики, а какие меньше? Собака, курица, заяц, черепаха, крыса и слон – каждый имеет особенные данные для выражения собственных чувств.

И вот разве все эти примеры не молвят о высококачественном подобии в психике человека и животного, разнящемся лишь в количественном отношении?

«Остается еще изучить,– писал В. И. Ленин,– каким образом связывается материя, не ощущающая совсем, с материей из числа тех же атомов составленной и в то же время обладающей ясно выраженной способностью ощущения».

По этому поводу приведу суждение философа Дидро: «Возьмите яичко. Что такое это яичко? Масса, не ощущающая, пока в него не введен зародыш, а когда, в него введен зародыш, то что же все-таки это такое? Масса не ощущающая, ибо этот зародыш, в свою очередь, есть только инертная и грубая жидкость. Каким образом эта масса перебегает к иной организации, к возможности чувствовать, и жизни? Средством теплоты. А что производит теплоту? Движение. Вылупившееся из яичка животное владеет всеми вашими чувствами, делает все ваши деяния. Станете ли вы утверждать совместно с Декартом, что это – обычная машинка подражания? Но над вами расхохочутся малые малыши, а философы ответят для вас, что ежели это машинка, то вы таковая же машинка. Ежели вы признаете, что меж этими животными и вами разница лишь в организации, то вы обнаружите здравый смысл и рассудительность, вы будете правы; но отсюда будет вытекать заключение против вас конкретно, что из материи инертной, организованной известным образом, под действием иной инертной материи, потом теплоты и движения выходит способность чувства жизни, памяти, сознания, чувств, мышления».

Психику, степень либо размер сознания животного мы можем постигнуть основным образом при дрессировке. Механические опыты физиологов дают тут чрезвычайно скудный материал, они дают лишь познание частей, а не целостной материальной психики животного.

Джон Уотсон в собственной книжке «Behavior», говоря о «пределах обучения» у так именуемых «одаренных животных», пишет: «В животном могут быть такие глубины, в которые бихевиорист (изучающий поведение животного) не проникал не может просочиться по другому, как хотя бы отчасти приняв технику любителей-дрессировщиков, т. е. живя огромную часть собственного времени с животными и усложняя способы обучения».

И мы уже смотрим, как некие ученые оставляют свои лаборатории и научные кабинеты для конкретного исследования животных в их природной обстановке, где нет никаких препятствий для живого, естественного проявления чувств.

Вот на почве и при условии такового конкретного исследования животного и можно, дрессируя его, сделать нужный психологический контакт, о котором я говорил в предшествующей главе.

По этому же доводу доктор Д. Н. Кашкаров, ссылаясь на мои работы по дрессировке, пишет в собственной книжке «Современные успехи зоопсихологии».

«При дрессировке перед животным ставится определенная задачка. Животное может решать эту задачку какими угодно, всеми доступными ему методами. Его не стесняют при всем этом. Дрессирующий при всем этом должен быть чрезвычайно изобретательным. Он не должен ставить животным неосуществимых задач. Он должен до этого, чем приступить к дрессировке, самым кропотливым образом изучить все привычки, все повадки животного. Его задачка – применять эти повадки таковым образом, чтоб животное выполнило поставленную ему сложную задачку. Для этого дрессирующий должен просочиться в психологию животного, должен повсевременно, безпрерывно быть с ним, следить его, сжиться с ним, сопереживать. Тогда дрессировка будет успешна».

В другом месте доктор Кашкаров говорит:

«Для установления ассоциаций (условных чувственных рефлексов – В. Д.) нужно неизменное общение с животным и его обезволивание, его воспитание. Нужно, чтоб оно так привыкло подчиняться для вас, чтоб не могло уже противиться ни деньком, ни ночкой. Обезволивание достигается неизменным общение с животным и тем, что вы, сколько бы терпения это ни стоило, добиваетесь выполнения каждого вашего требования. Животное, таковым образом воспитанное, становится все наиболее и поболее исполнительным и послушным. Тогда начинается учение… «Чудеса», достигаемые некими дрессировщиками, к примеру, В. Дуровым, известны… Здесь, в сути, этот же процесс, что и при воспитании малышей и даже взрослых. Никакой принципиальной различия нет. И как, воспитывая малыша, мы постигаем его психологию, ибо всегда общаемся c ним, и ни одна мелочь не ускользают от нашего восприятия, так и тут: дрессируя животное, воспитывая его, мы волей неволей живем с ним одной жизнью, сопереживаем. И, это сопереживание, как и в людской психологии, естественно, поможет нам поглубже узнать психику животного, ежели это можно сделать с помощью одних аналитических методов».

Лишь установив психический контакт с дрессируемым вами животным, предельна обезволив и доместицировав его, мы сможем осознать степень и нрав его сознательных чувств, возрастающих на почве тех либо других чувств.

Приведу по тому поводу несколько примеров.

Мой собака Рыжка подступает ко мне и тянет зубами за полу моей куртки, очевидно сознательно желая, чтоб я встал с места, пошел в соседнюю комнату и поставил на пол миску с ее пищей, стоящую на полке (анонс).

Моя мортышка Мимус очевидно сознательно брала меня за правое либо левое ухо с тем, чтоб повернуть мою голову в ту сторону, где находился интересующий ее предмет.

Моя слониха Нона очевидно сознательно подтаскивает меня хоботом к своим ногам, принуждает садиться и всем своим поведением дает осознать, что ей охото, чтоб я почесал ее соски – единственное нежное место, где она полностью чувствует прикосновение моей руки.

Таковых примеров можно привести множество. Я считаю лишним дальше останавливаться на вопросце о существовании сознания у высших животных. Вопросец этот, решенный положительно, принуждает совсем и бесповоротно признать непригодными способы механического действия при дрессировке животных.

Но не следует забывать и еще 1-го очень существенного происшествия.

Дрессируя собак, т. е. изучая психику (высшую нервную деятельность) собак, некие специалисты-собаководы время от времени устанавливают так именуемые «психологические типы» для собак. В индивидуальности такое течение наблюдается в области служебного собаководства.

На данной ошибке теоретиков служебного собаководства можно поучиться и тем, кто имеет дела с охотничьими собаками.

«Типизация» собак по наружным признакам может привести к целому ряду недоразумений и, в том числе, к порче дрессируемых собак.

Нельзя не согласиться с С. Иптролигатиным, который в собственной статье «Учение о высшей нервной деятельности и практическая работа с собаками» («Собаководство», 1932 г., № 2) говорит:

«При дрессировке собаки нужно персонально подступать к каждому животному, считаясь с его «характером», так, как нрав животного так же многогранен, как и человека… Верно поступит тот дрессировщик, который, кладя в базу собственной работы учение о высшей нервной деятельности, не станет делать ранних и скороспелых заключений, а методом долгого и глубочайшего исследования собаки придет к выводу о преобладающем нраве ее нервной деятельности… Основательно познакомившись с учением о высшей нервной деятельности, дрессировщик будет обдуманнее, осторожнее подступать к собаке, будет чутко прицениваться ко всем проявлениям внутреннего мира собаки, реже станут случаи порчи собаки дрессировщиком. Будет изжита обезличка».

Инстинкт преследования и бегства

Каждому дрессировщику, перед тем как приступать к работе с собакой, нужно сначала, твердо усвоить и осознать закон, по которому большущее большая часть животных (в том числе и человек) стремятся преследовать все удаляющееся от их и, напротив, склонны удирать, отходить от всего к ним приближающегося.

Объясню это примерами.

Любой из вас лицезрел, с какой яростью набрасываются собаки на проезжающую тележку, кар, всадника. Они далековато провожают их по дороге, захлебываясь от лая и стремясь схватить за вертящееся, ускользающее от их колесо.

Кошка стремительно кидается на убегающую мышь.

Но можно эту реакцию подавить, искусственно извратив обычные условия. Так, к примеру, ежели взять механического игрушечного мышонка и пустить его бежать по полу в сторону от кошки, крайняя, естественно, погонится за ним и захотит наложить на него свою лапу. Но, ежели, напротив, вынудить мышонка бежать навстречу кошке, та непременно сначала растеряется, а, в конце концов, пустится убегать.

Нечто в этом же роде можно следить, играя с котенком бумажкой, привязанной к нитке. Ежели бумажка удаляется от котенка, он кидается за ней. Но ежели потянуть бумажку навстречу котенку, он удирает и сторону и, наверняка, не захотит больше играться.

Морган утверждает: «Новорожденные птенцы инстинктивно хватают червяка не поэтому, что это червяк, а поэтому, что это небольшой передвигающийся предмет. Ибо, ежели двигать еду перед новорожденными птенцами, то они быстрее направят на нее внимание».

К этому можно прибавить: ежели еду двигать навстречу птенцу, он не будет хватать ее; пусть червь поползет к птенцу, и малыш непременно попятится от него назад. Напротив, уползающий червь тотчас же будет схвачен, птенец клюнет его вдогонку.

Был у меня таковой вариант в жизни.

В один прекрасный момент я выступал с моими животными в курском цирке. Там же в то время работала укротительница львов Маргарита, танцующая посреди собственных животных танец «Серпантин».

Как-то опосля спектакля я засиделся со своими приятелями в цирковом буфете.

Все издавна разошлись, и буфетчик уснул над стойкой, а мы все еще продолжит нашу оживленную беседу.

Поздно ночкой нам всем пригодилось выйти наружу. Мы долго блуждали по каким-то темным коридорам, под галереей цирка, натыкались на ящики, углы и реквизит (театральные приспособления). В конце концов, в полном мраке, больше ориентируясь на запах, мы открыли какую-то дверь, вошли, и каждый занялся своим делом.

И вдруг все мы ощутили впереди себя некий движение, и в абсолютной темноте желтоватыми огнями зажглись несколько пар глаз. Это были львы.

Мы попали в огромную клеточку, в какой Маргарита держала собственных животных.

Я одномоментно пришел в себя. Следов ночного пира как не бывало. Недлинной, внушающей фразой «Ни с места, по другому мы погибли!» мне удалось удержать собственных компаньонов от бегства. Если б мы побежали, то львы, движимые инстинктом преследования, настигли бы нас и порвали.

Напротив, я сделал пару шажков навстречу светящимся точкам, а в это время предложил моим спутникам медлительно отходить к двери. Когда все они вышли, я с величайшей осторожностью, медлительно, делая вид, что я просто хожу по клеточке, зигзагами сделал пару шажков, направо и налево, незаметно очутился около двери тогда и, быстро выскочив, захлопнул ее. И в этот самый момент львы подпрыгнули к двери и проводили нас злостным рычанием.

Нечто вроде этого мне пришлось в один прекрасный момент прочитать в одной парижской газете («Последние новости» от 14 сентября 1930 г.), напечатавшей последующую заметку:

«В Мадриде не так давно на очах бессчетной публики разыгралась томная драма. В зоологическом саду в клеточку, в какой находились львы, просочился государь средних лет. Собралась крупная масса. Неизвестный палкой дразнил львов.

– Это – чокнутый!.. Его нужно вынуть из клеточки!

Клики, стоны, истерические возгласы дам, – все это на человека в клеточке не производило ни мельчайшего воспоминания. Он продолжал дразнить львов, но животные были размеренны.

Тогда неизвестный подошел к стальной сетке и обратился к публике со последующими словами:

– Не думайте, что я чокнутый. Я решил покончить с собой и желал, чтоб меня растерзали львы. Но потому что львы меня не трогают, то мне ничего не остается, как прибегнуть к самому обычному способу.

И он выхватил из кармашка пистолет и пустил для себя пулю в лоб. В этот момент львы кинулись на упавшего самоубийцу и растерзала его».

Даже в этом случае, ежели это не истинное происшествие, а еще одна сенсация газеты, нужно признать, что газетчик выдумал на этот раз все чрезвычайно правдиво и это полностью соответствует тем представлениям о инстинкте преследования и убегания, о котором я говорил выше.

29 января 1925 г. опосля погибели моей мортышки Гаши (в Тифлисе), я получил от заведующего лечебницей для животных и птиц (Тифлис, ул. Камо, 80) последующее увлекательное письмо.

«Глубокоуважаемый Владимир Леонидович! Узнав о смерти Гаши, я чрезвычайно жалел, что она не попала ко мне на исцеление. Мне кажется, что я смог бы спасти ее, потому что ни один вариант за мою 28–летнюю практику с выпадением. прямой кишки у животных (собак, кошек и одной мортышки) не кончился гибелью.

Меж иным, я чрезвычайно заинтересовался вашим чувственным способом обучения животных и вижу, что в нем нет ничего загадочного либо умопомрачительного. И я не замедлил сделать попытку применить его на практике к моим строптивым клиентам, строптивость которых постоянно бывает в итоге неумелого, грубого, нелюбовного дела к животным.

27 декабря лошадка тифлисской разгонной станции по кличке Цыпленок была искусана и в области шейки у нее образовалась крупная опухоль с нагноением. Лошадка никого не подпускала к для себя, кусалась, брыкалась, в станке билась бешено. О применении «закрутки» и речи не могло быть.

Тогда я вспомнил о вашем способе укрощения животных. Вошел решительно в конюшню, отдал приказ отвязать лошадка, вынул из кармашка кусочек белоснежного хлеба, отдал его Цыпленку. Он взял недоверчиво, но все-же съел. Привязали лошадка к столбу, но медикаментов и инструментов ей не демонстрировали. 5 минут я нежно беседовал с лошадью. Когда она совсем успокоилась, я взял инструмент, смело подошел к лошадки, раздвинул гриву, разрезал нарыв, помыл рану. Цыпленок стоял совсем расслабленно. Так я провел все исцеление, снова покормил из рук собственного пациента и отвел его в конюшню. Спустя девять дней, Цыпленок выздоровел, и его стали запрягать.

Иной вариант был с собакой, принадлежащей доктору Ермоленко. Придя домой, я застал у себя в приемной пациента – собаку с юным человеком. При моем возникновении собака начала кидаться на меня, как обезумевшая, не пуская войти в комнату. Тогда я быстро двинулся ей навстречу, убедительно заговорил с ней, смотря ей прямо в глаза. Собака тотчас поджала хвост и стала покорной. В конце концов, я расслабленно обмыл ей рану на бедре, прижег ее сулемой, и мы расстались друзьями до таковой степени, что она подала мне лапу.

В предстоящей собственной практике я обширно использовал ваш метод подхода и животным и с постоянным фуррором.

Ветеринар А. И. МЕЛИК-БАБАХАНОВ.

Инстинкт преследования (безусловный рефлекс) глубоко заложен в природе животного и в сути пронизывает весь комплекс его поведения. Непременно, он связан с действием добывания еды и преследования самки.

Не буду углубляться в эту интереснейшую область, но скажу лишь, что начинающему дрессировщику охотничьих собак с первых же шагов собственной работы придется серьезнейшим образом считаться с безусловным рефлексом преследования и убегания, который в особенности ярко проявляется у собаки.

Уже при вкусопоощрении отдергивание руки с едой время от времени принуждает животное быстро хватать еду совместно с рукою. Ваше непроизвольное отдергивание руки от рта животного тотчас же вызывает рефлекс преследования и нападения. И потому я нередко подношу еду к морде собаки, имеющей наклонность хватать за руки, и вроде бы против воли всовываю в самую пасть руку с мясом. Это резкое движение принуждает собаку отодвигаться назад, она беспомощно старается высвободить собственный язык от вашей руки и совсем запамятывает о способности укусить. Несколько таковых приемов – и собака навсегда отучится хватать еду с рукою.

Даже и при явных нападениях и желании укусить эти резкие движения вашей руки навстречу пасти животного обездвиживают рефлекс преследования. Собака, волк, лев и пр., открыв пасть и скаля зубы, приближаются к для вас с явным, намерением напасть. И они тотчас меняют свою стратегию, как вы заместо удаления, бегства сами начнете приближаться к ним и сунете руку в глубь пасти.

Способом различного использования рефлекса преследования и убегания можно достигнуть при дрессировке самых умопомрачительных результатов. А именно, обманывая позыв к бегству, можно вынудить струсившее животное перейти в пришествие. Этот способ дрессировки я называю трусообманом и обширно им пользуюсь.

Пользуясь им, к примеру, я принудил зайца бить по барабану.

Сначала, нужно, чтоб заяц из трусливого перевоплотился в храброго. Для этого поначалу пойманного зайца приручают к рукам. Опасайтесь причинить ему когда-либо боль. Раз в день по нескольку раз нужно подкармливать его из рук, ублажать осторожно и обращаться с ним предупредительно, лаского. В конце концов, заяц уже не пугается вашей руки, он лицезреет ее повсевременно с едой и с лакомством: зеленоватым салатом и сладостной морковкой. Равномерно вы приучаете его к прикосновению вашей руки, которою слегка сжимаете его бархатные уши и спинку. Потом равномерно, не спеша, поднимаете зайку за шкуру спинки, подставляя другую руку под передние лапки зайца. Нужно осторожно и быстро перенести его таковым образом к для себя на колени. Он у вас на коленях и тотчас же получает хлеб либо сахар. К таковой переноске он быстро привыкает, естественно, ежели это делается ловко и безболезненно. Нежное поглаживание по голове и по прижатым к спине ушам принуждает зайку закрывать от наслаждения глаза. Сердечко его при всем этом бьется не усиленно, а нормально. Нужно терпеливо повозиться с ним, и, в конце концов, – заяц ручной.

У меня был устроен высочайший пьедестал с верхней доской, обшитой кругом бортиком в два пальца высоты. Раз пять-шесть в день я быстро за кожу спины поднимаю зайца и, подставляя другую руку под брюшко, переношу его на пьедестал. Тут его ожидает угощение. Когда заяц осмотрится кругом и, обнюхав края собственной площадки, примется жевать салат, я осторожно и медлительно подношу к его мордочке небольшой детский барабан. Заяц вопросительно поднимает уши и кoco глядит на него. Я делаю вид, что барабан опасается зайца, и отодвигаю его от зайки (начинается применение трусообмана). Заяц, спеша, уплетает ласковый салат. Барабан снова медлительно, как как будто крадучись, приближается к салату, лежащему на площадке. Заяц уступает, отодвигается, выпучив трусливые глаза и шевеля вопросительно ушами. Барабан в свою очередь «боится» этих глаз и ушей. Он также отодвигается от салата и зайца в другую сторону. Заяц встал на задние лапки и глядит то на барабан, то на салат. Юный зеленоватый салат манит его взгляд, и раздвоенная губа зайца скосилась в сторону свежайшего салата. Он потянулся в нему, не переставляя собственных длинноватых задних ног. Тело его растянулось, и он с трудом, не спуская глаз с барабана, достает листок салата.

Барабан еще пуще «испугался» и еще далее ушел от салата. Заяц передвинул задние лапы поближе к корму, съел еще листок и вытер передними лапами морду. Но вот заяц вздумал шагнуть, т. е. передвинулся, ставя сходу две недлинные передние лапки и подвигая к ним обе совместно длинноватые задние. Барабан здесь как здесь и уже близко к салату. Заяц мгновенно повернулся к барабану и сел, подняв мордочку, в ожидании. Барабан лежит бездвижно до того времени, пока заяц не потянулся к нему, нюхая воздух. Барабан поехал по воздуху назад. Заяц, не обращая внимания на салат, уже смелее делает прыжок к удаляющемуся незнакомцу-барабану. Барабан входит с иной стороны зайца и, как трус перевертывается к нему, снова быстро удаляется и прячется. Заяц гордо поднимает морду и передние лапки, тряхнув ими, вроде бы стряхивая с их воду. Это означает, что он начинает пугать. Барабан полторы минутки не показывается совершенно. Зайка ест салат, который быстро, листок за листком, исчезает у него во рту. Но вот моя левая рука, издавна знакомая зайцу, подносит к его мордочке длинноватую узкую морковку. Заяц, спеша, откусывает ее и жует. Морковка лежит перед ним, сочная, сладкая. И вдруг снова барабан медлительно приближается к морковке. Заяц уже смело угрожающе поднимает передние лапки, загнув вперед прочные длинноватые уши. Барабан струсил и удрал.

Заяц снова самодовольно, тряхнув передними лапами, принимается есть морковку. Но здесь снова несносный барабан. Смелое движение зайца к барабану – и его уже нет. Заяц продолжает уплетать морковь уже не спеша, не опасаясь, что ее может отнять у него некий блестящий барабан. Заяц ему не даст моркови. Он ему обоснует, какие у него прочные длинноватые когти на передних лапках. Заяц знает силу и быстроту движений собственных лап. Он не запамятовал еще, как быстро рыл ими землю, чтоб закопаться в нору, и скрыться, таковым образом, от идущего по полю человека. Он покажет этому пугливому барабану, что означает он, заяц!..

Тем временем барабан медлительно подвигается к кончику оставшейся моркови. Заяц посиживает в полуоборот к барабану и делает вид, как будто не лицезреет его. Но вот барабан уже близко. Он около самого зайца. Тот мгновенно делает пируэт и сильно ударяет лапкой по барабанной шкуре. Барабан исчез, заяц гордо и враждебно поглядывает по сторонам, шевеля ушами, как ножницами. Он даже от радости на момент закачал, как маятником, своим маленьким хвостиком. Антракт.

Зайцу кладется для возбуждения аппетита сдобный сухарь. Сероватый грызет и ожидает неприятеля. Снова возникает желтоватый барабан, и заяц успевает быстро, маленькой дробью побарабанить по шкуре.

Заяц представляет, что он мощное всех. Он даже фыркает и ворчит, когда долго и громко выбивает трель лапками по барабану. Мой прием – трусообман – посодействовал ввести зайца в заблуждение.

При помощи трусообмана мне удалось перевоплотить кроткого. любвеобильного голубя в свирепое животное, которое, видя мою удаляющуюся руку, яростно набрасывается да нее, бьет крылом, рвет кожу на руке клювом…

Пользуясь тем же способом, я навсегда примирил кота с крысами и принудил их жить в одной клеточке и есть из одной кормушки.

Схожими же приемами я волка и козла сделал закадычными друзьями, а потом, на арене, демонстрировал увлекательное зрелище, где за общим столом, плотно касаясь друг дружку, восседали за пиршеством: лиса, петушок, орел, медведь, свинья, козел и собака.

В охоте рефлекс преследования играет доминирующую роль, но нужно научиться применять его для вашей цели, при помощи хотя бы такого же трусообмана.

Самая пугливая собака опосля соответственной подготовки быть может приучена преследовать хоть какого зверька. Чем она ужаснее либо лучше голубя, бросающегося на человека, либо крысы, приученной нападать на кошку?

Перечисляя основную простую методику дрессировки собаки, я должен несколько слов огласить еще о одном условии, которое в высшей степени упрощает работу, и при котором все внушаемые животному приемы приводят к более подходящим результатам.

Условие это – доместикация, о которой я вскользь уже говорил, одомашнивание, которое равномерно приводит к обезволиванию животного и делает его послушным исполнителем воли владельца.

Доместикация есть долгое приучение животного к человеку, по этому происходят чрезвычайно значительные конфигурации в его психике, помогающие в дрессировке.

Понятно, что для одомашнивания самое наилучшее, когда собака, в 1-ый раз открывая глаза, лицезреет ту обстановку, в какой ей придется провести свою жизнь.

С собаками я поступал так. Ежели у суки имелось несколько щенков, то ради сохранения здоровья самки я с трехнедельного возраста начинал прикармливать щенят с руки. Ежели же сука имела 1-го либо 2-ух щенков, то я начинал использовать повадо-приманку на пятой недельке их жизни. Повадо-приманку я сопровождал звуком чмоканья, напоминающим щенкам сосание молока. Этот звук потом переходил в маленький, схожий на воздушный поцелуй, общепринятый призывной звук для собаки.

Чмоканье с присасыванием было первым звуком, который щенок слышал от самого себя, и звук этот был ему знаком ранее всех остальных звуков. И вот этот самый звук устанавливал рефлекс со вкусовым чувством, и это принуждало щенка идти на повадо-приманку.

1-ая в жизни собаки слуховая ассоциация остается у животного до конца его жизни, ежели она сначала умело закреплена, как условный рефлекс.

Но нередко выходит обратное. Щенка подзывают к для себя чмоканьем, протягивают к нему руки, а еды не дают. В итоге щенок опосля пары таковых обманов перестает реагировать на призыв, и люди тотчас приписывают ему ряд отрицательных свойств: тупость, упрямство, нелюдимость, в то время как причина лежит в их своей тупости.

Итак, возьмите, пожалуйста, для себя за правило: ежели вы подзываете к для себя щенка призывным звуком либо жестикуляцией, непременно, как он к для вас подойдет, давайте ему вкусопоощрение. Ежели он не идет почему-то на зов, во что бы то ни стало добейтесь, чтоб он подошел. Это и есть начало воспитания при помощи обезволивания, при этом, я под «обезволиванием» разумею постепенное угнетение, компанию и направление к определенной цели воли животного, а в понятие о доместикации (одомашнивание) включаю целый ряд событий: акклиматизацию, привычку к запахам, угнетение инстинктов и полное приручение долгим воспитанием.

При звуке знакомого чмоканья для щенка может ассоциироваться и какое-нибудь соответственное слово, к примеру, «ко мне», «сюда». Ежели щенок продолжает упорствовать, слово это обязано перейти из призывного звука в жесткое приказание, и нужно настойчиво повторять его различными интонациями до того времени, пока щенок нe подойдет к для вас.

Ежели щенок подойдет без охоты и откажется от еды, все-же нужно ласковым поглаживанием и словом «хорошо!» поощрить его, выразить одобрение, закрепить движение и на некое время бросить в покое.

Вообщем, время от времени приходится воспользоваться механическим действием, но предупреждаю: использовать его необходимо только в исключительных вариантах и с большой осторожностью, стираясь совсем избегнуть болевых чувств.

Допустим, собака уже много раз подходила к для вас по первому зову, а позже вдруг заупрямилась, ни с того ни с этого, и опосля призыва «ко мне!» уходит прочь.

Испробовав все средства обращения конкретно к психике животного и убедившись, что они не действуют, можно привязать к ошейнику длинноватую веревку, опять подзывать собаку к для себя, и в то время когда она подступает, притягивать осторожно ее за веревку. Животное без охоты, слегка упираясь, все-же подойдет к для вас. И здесь вы снова дайте ему удвоенную порцию лакомства и поощрите лаской и успокоительными словами. Повторяю: к таковой мере следует прибегать лишь в случае исключительного и, по-видимому, ничем не вызванного упорства, и по способности – без боли.

Весь процесс такового механического действия совпадает с мерами, допускаемыми некими «педагогами». Допустим, ребенок закапризничал, отрешается есть не садится за общий стол. Его против воли тянут за руку и принуждают посиживать за столом. Ежели ребенок вырывается, то его вопреки здравому смыслу, к тому же нашлепывают, чего же я не допускаю даже с животными, потому что удары в момент дрессировки притупляют сознание животного и действуют совсем обратным образом, другими словами делают рефлексы отрицательного нрава: «Если ты подходишь к владельцу, то для тебя делают больно. Означает, подступать небезопасно!» – так обязана рефлектировать собака, подвергающаяся болевому действию. Основное и непреложное в дрессировке – это конкретное действие на психику лаской, интонировкой, жестикуляцией и вкусопоощрением.

Ежели для вас необходимо выразить собаке свое порицание либо неудовольствие, довольно издать через зубы длинный звук: «тсс!», не прекращая его, наступать на собаку – стращать ее.

Это потом действует посильнее, чем удар.

Допустим, собака, играя с вами, перебежала меру и стала кусаться больнее, чем это допущено в игре. Вы тотчас же останавливаете ее звуком «тсссс!», а позже и совсем заканчиваете игру. Это порицание потом сыграет громадную роль. У обезволенной собаки короткое «тсс!» сходу меняет настроение, и из веселой она тотчас же становится суровой, а время от времени и угнетенной.

Я знаю случаи, когда этот звук даже у голодной собаки тормозил аппетит, и она кидала есть.

Лишь в редких вариантах это порицание не производит подходящего деяния, a конкретно: когда у животного появляются чувства порядка безусловных рефлексов – чувство ужаса, полового возбуждения, преследования убегающего.

Это крайнее чувство в особенности ярко проявляется у чистокровных и полукровных собак.

Возьмем таксу. Вроде бы она ни была перевоспитана обезволиванием, довольно ей узреть крысу, как она теряет всякое самообладание, и никакое «тсс» на нее не действует.

Были у меня две собаки: Запятайка (полутакса) и Пикк (чистокровный фокстерьер). В момент пробуждения инстинкта, они, невзирая на долгое обезволивание, выходили из подчинения и проявляли свою самодеятельность.

Лишь одна моя дворняжка Бишка во всех вариантах при звуке «тссс» мгновенно сокращалась и опускала голову, прижимая уши и поджимая хвост.

Дворняжку вообщем обезволить легче, чем чистокровную, породистую собаку, у которой инстинкты приходится практически разламывать усиленной и упорной работой, когда они идут вразрез с желанием и целями человека.

Это еще раз говорит о том, что и в области охоты дворняжка, ежели у нее есть для этого данные, быть может применена в самых широких размерах.

Чувство ужаса, мощных болевых чувств, полового возбуждения и т. д. – все эти чувства, вроде бы животное ни было одомашнено, в чрезвычайно мощной степени мешают дрессировке. Устанавливать в такие моменты сложные сочетательно-условные рефлексы совсем нереально.

Основное подспорье в доместикации – неизменное общение с животным, игры, в каких дрессировщик постоянно и непременно должен одерживать верх, что в высшей степени помогает обезволиванию.

Но нельзя и пересаливать. Настаивая на собственном, не нужно доводить собаку до того, чтоб она теряла рассудок, так как тогда мы получим все дурные и вредные результаты механической дрессировки. Крайняя тоже обезволивает животное, но она так подавляет его психику, что ваша собака преобразуется в машинку. Время от времени уже о творчестве самой собаки не быть может и речи.

Меж иным, говоря о обезволивании, нужно указать на то чрезвычайно принципиальное событие, что традиционно красивая слуховая и зрительная память собаки, являясь очень полезным качеством, сразу может и помешать при доместикации. Потому нужно, в индивидуальности при установлении сложных условных рефлексов, заставлять животное частым повторением «зазубривать» их вплоть до привычки. Привычка – основное препятствие угасанию условных рефлексов, а поэтому ею нужно чрезвычайно дорожить и настойчиво внушать ее, терпеливо и систематически, изо дня в день повторяя одни и те же приемы дрессировки до того времени, пока они, что именуется, не войдут в плоть и кровь животного.